Каспер Кёниг: России надо беречь себя от промывания мозгов

28 июня в Санкт-Петербурге откроется крупная международная выставка \»Манифеста\». В период обострения отношений между Россией и Западом — факт сам по себе неочевидный.
28 июня в Санкт-Петербурге откроется крупная международная выставка \»Манифеста\». В период обострения отношений между Россией и Западом — факт сам по себе неочевидный.
Каспер Кениг (Kasper Knig) – один из самых влиятельных людей европейского арт-мира. В течение 12 лет он возглавлял кельнский Музей Людвига. Кениг является куратором европейской биеннале современного искусства \»Манифеста\», которая должна пройти в Петербурге с 28 июня по 31 октября.
DW: Господин Кениг, вы согласились стать куратором \»Манифесты\» около года назад. Нет ли у вас ощущения, что вы сказали \»да\»в одной стране, а открываете выставку в другой?
Каспер Кениг: Начнем с того, что я абсолютно не соприкасался в моей жизни с Россией и знал ее исключительно по литературе. Когда зашла речь о \»Манифесте\» в Петербурге, я сказал: \»Да, это меня интересует\». Но я не ожидал, что меня выберут куратором. Полагаю, что тут последнее слово было за директором Эрмитажа господином Пиотровским. Ведь эта \»Манифеста\» — своеобразный подарок к 250-летию Зимнего дворца.
Словом, не успел я подписать договор, чему предшествовали два с половиной месяца переговоров о правах и автономии куратора, как был принят этот злосчастный гомофобный закон, о запрете \»пропаганды\». Это очень сильно изменило ситуацию: мне стало ясно, что я организую выставку там, где отсутствует гражданское общество как таковое. Каждый, кто обладает наибольшей властью или деньгами, может пропихнуть любой закон. Как недавно — и закон о запрете мата.
По моему мнению, это стратегии, при помощи которых происходит запугивание людей, отнимая у них любую надежду на будущее, на перемены, чтобы неповадно было и думать об этом! Словом, у меня было в некотором смысле чувство, будто я оказался в какой-нибудь латиноамериканской диктатуре.
— Вы пригласили для участия в \»Манифесте\» около пятидесяти художников, 43 из них приняли приглашение. Среди них такие ключевые фигуры мировой арт-сцены как Брюс Науман, Вольфганг Тильманc (Wolfgang Tillmans), Борис Михайлов. По каким критериям вы выбирали участников?
— По весьма субъективным. Важным было для меня, что программу работы с публикой согласилась возглавить Йоанна Варша, молодой польский искусствовед и куратор. Она, в свою очередь, сориентировала программу на художников из стран бывшего СССР: Молдавии, Латвии, Грузии, Украины. Та часть \»Манифесты\», за которую отвечает она, тесно связана с городской средой.
— Некоторые художники пересмотрели свое решение об участии в \»Манифесте\» по политическим причинам, раздавались и призывы к бойкоту выставки в Петербурге, в частности, со стороны группы \»Что делать\».
— Бойкот имеет смысл, если кому-то от него больно. Правительству Путина глубоко наплевать на \»Манифесту\». Группа \»Что делать? \» предложила интересный проект: речь должна была идти о строительстве высотного здания \»Газпрома\» в Петербурге, о том, как функционируют в данном случае политические механизмы. Но когда произошло, \»взятие Крыма\», Дмитрий Виленский, одни из участников и в некотором смысле менеджер группы, заявил через социальные сети: \»Мы бойкотируем!\» Организаторы \»Манифесты\» много раз встречались с группой и обсуждали проект. Мне во все этой истории не нравится то, что, выходит, политика оказалась важнее всего остального.
— Среди участников есть и известная перформансистка Елена Ковылина, с некоторых пор называющая себя поклонницей Путина…
— Одна немецкая журналистка, спросила меня, всерьез ли это заявляет Ковылина, или преклонение перед Путиным является частью ее перформанса? Я ответил: \»Она всерьез. Но она никогда в жизни не отозвалась бы негативно о Pussy Riot, а только с глубоким уважением\».
— Выставка проходит в Эрмитаже. Две трети экспозиции разместятся в здании Генштаба, одна треть — в основном здании. Это государственный музей, он живет по своим правилам. Как работалось и работается вам и вашей команде?
— Около месяца назад случился инцидент в связи с проектом Франсиса Алиса. Бельгийский художник, живущий в Мексике, должен был снять видео, в котором его автомобиль въезжает во внутренний двор Эрмитажа, где происходит небольшая авария. Финал этого художественного проекта — рассказ о том, как Алис со своим братом еще в 1970-1980-е годы мечтал поехать в Ленинград. Разрешение на съемку за подписью Пиотровского имелось, но шефа на месте не было — и нам сказали \»нет\». Шеф по телефону отдал распоряжение: \»Пусть снимают завтра, когда буду я\». Но я сказал: \»Снимайте сейчас!\» Потому что завтра музей был бы открыт для публики, были бы люди, снимать можно было бы снова только через неделю. А художники специально прилетели из Мексики в Бельгию, ехали оттуда по рассчитанному до минуты маршруту… Словом, я сказал: \»Снимайте!\» И это было страшное нарушение табу, которого мне никак не могут простить.
С другой стороны, из-за всех этих разногласий российская команда \»Манифесты\» в Петербурге уже семь недель как не получают зарплату. Там же нет профсоюзов. А у меня, честно говоря, вызывает аллергическую реакцию необходимость быть посредником между этими двумя системами: \»Манифестой\» с одной стороны – с их американско-позитивистскими взглядами, почти религиозной, миссионерской позицией, — и российской стороной с ее стратегией все затягивать, не выполнять обещания и так далее. В результате за месяц до открытия выставки мы зашли в тупик и дело не движется.
— Некое \»столкновение цивилизаций\»: \»Манифеста\» против госмузея?
— Правильно. Скажу еще одну вещь: я — западный немец. Двадцатилетним, в шестидесятые годы, я в совершенно сознательном возрасте пережил смену эпох, когда в адрес поколения родителей, живших в нацистские времена, громко прозвучал вопрос \»Что вы наделали?\»
В этом заключается мое преимущество: я абсолютно отчетливо ощущаю, когда делается история, когда происходят перемены в обществе, имеющие колоссальное значение. В этих изменениях есть определенный трагизм. Петербург — невероятно красивый город с огромным утопическим потенциалом.
— В русском языке существует непереводимое слово \»авось\»: наверное, в последний момент все как-то сложится…
— Да, мои прекрасные российские коллеги тоже так говорят. Но цена, которую за это приходится платить, слишком высока. Когда художники приезжают — кто-то на несколько дней, кто-то на пару недель, — они должны иметь возможность полностью сконцентрироваться на своей работе.
У меня есть весьма отрезвляющее ощущение, что нас \»не хотят\». Еще я отучился в России смотреть телевизор: даже не понимая языка, видишь, что происходит мощное промывание мозгов. Надо себя беречь.
— Еще до начала вашей работы в Санкт-Петербурге российские коллеги предрекали, что вашей основной проблемой будет укоренное в России нежелание принять новое.
— В отношении изобразительного искусства это определенно так.
Источник: Русская служба DW

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *